В песочной клепсидре (kremkaramel)

Хорошо, что всегда наступает утро, и можно каждый вечер, лежа в холодной постели, и рыдая, уставившись в угол под потолком, где соединяются две плоскости белой и оранжевой штукатурки, тешить себя надеждой, что завтра будет новый день и будет все по-другому. А завтра все то же – осточертелое балансирование в пустоте; охота за тенью на стене в сумасшедшем доме; нелепые попытки убедить себя в том, что ты, такой замечательный и желанный, – всего лишь временное умопомрачение, ты, такой далекий и непонятный, – очередная психологическая зависимость, которая если не лечитсь, так уж точно корректируется инъекциями времени и капельницами пофигизма с твоей стороны. И я иду, стиснув зубы и зажав кулаки, иду сквозь этот новый, налитый свинцовой вещественностью день, норовя расшатать, раздвинуть, растормошить намертво застывшую явь, пытаясь разорвать искрученное плетение бесчисленных обстоятельств, которые необходимо учитывать и стереотипов, вколоченных нам в голову с детства, стремясь прировнять себя к себе и вырвать право жить, так как я хочу. Я иду, иду, иду, сквозь этот новый, еще утром манящей надеждой на все-будет-по-другому день, иду, иду, безнадежно упираясь в тупик холодной постели. Хорошо, что всегда наступает утро…

На ногах – тапочки. Выше – халат. Еще выше – взъерошенное что-то. В кухне – липкий солнечный свет. В чашке – слегка окрашенное ашдвао. Обычное начало выходного дня. Одиноко и тоскливо. Привет, милый. Отправляю тебе свое сонное с-добрым-утром. За тысячу километров. Но оно, как всегда, не долетает. Разбивается об оконное стекло. Вдребезги. Жаль. Подметаю осколки. Как ты? Небось, еще спишь. Такой беззащитный, теплый, искренний. Потискать бы тебя. Ну, хотя бы прикоснуться щекой к щеке. Или просто взглянуть. Такой красивый. А я сегодня тоже неплохо выгляжу. Даже в этом жутком розовом халате. Не переношу приторно яркие цвета. А еще я чертовски не люблю, когда меня учат жить, не люблю холода и лягушек. Я люблю лазить по деревьям. Высоко. Стою на одной ноге, на тоненькой качающейся веточке, держась практически за воздух. И не падаю. С дерева. А в пропасть падаю. Когда плохо очень. Лечу с огромной скоростью в темноту. Правда, всегда выбираюсь. Но сейчас мне хорошо. У меня есть ты. Просыпайся.

В ожидании встречи…
Время, словно безжизенное сыпучее вещество, хладнокровно заполняя нижнюю часть песочных часов, все сильнее и сильнее давило на грудную клетку. Воздух вдруг стал вязким и приторно сладким. Я чувствовала, как он, медленно проникая в легкие, склеивая альвеолы одну за другой, превращал меня в кусок фиолетового пластилина. Вдох-выдох-вдох-вдох-вдох…
Я нервно листала потрепанный дежурный журнал, набитый рекламой гламурных шмоток, обтягивающих тощие задницы уставших моделей, и думала о бессмысленности всего происходящего, о своей дрянной привычке делать то, что мне взбрендится, о сексе с тобой, о Вьетнаме, о новом тональном креме, приобретонном в дьютифри.
«Да, яблочный сок и воду».
Отряхнув крошки от бумажного, на вид и на вкус, сэндвича, я достала кометичку и принялась красить ресницы и губы с твердым намереньем, как можно тщательней зарисовать усталость и безысходность.
Тревожно щелкали секунды, одновременно сокращая и увеличивая дистанцию между мной и тобой. Щелкали все громче и громче, сердце колотилось все громче и громче, время стучало в висках все громче и громче, кровь шуршала по венам все громче и громче, громче и громче; все это сливалось с шумом двигателя и превращалось в сплошной невыносимый гул.
Мгновение и - все затихло, время остановилось, я зависла между прошлым и будущим, выдох-выдох-выдох … самолет пошел на посадку.

Я воспринимаю людей, как материал, отрываю от их сущности куски живой жизни и превращаю их в слова – все, что остается, меня мало интересует. Люди, люди!!! Вы все существуете только в моем воображении, все вы остаетесь для меня такими, какими я описываю вас. Вы остаетесь на клочках бумаги, исписанных дрожащим почерком в маршрутках по дороге домой, на холодных страницах живых журналов, в дневниках на женских форумах, и просто в воровских файлах, навеки потерянные в хаосе ненужных электронных документов. Я день ото дня сжимаю свои мысли и эмоции в короткие посты, втискиваю свою боль и разочарование в стихи и рассказы. - И описанное сразу же теряет свою привлекательность воспоминания, перестает волновать и терзать и после существует, как что-то самостоятельное, независимое от меня, самодостаточное.
Я пишу о тебе, о тебе таком, каким я тебя вижу, каким я тебя рисую, каким я тебя впитываю… Я пишу о тебе, но это можешь быть не ты, если не хочешь. Я люблю тебя, но не тебя, если это не ты. Люблю. Еще одно бессмысленное слово. Скольких я любила? Давай считать… Один, пять, двадцать… А любила ли? Или просто мчалась со своего глубокого одиночества, как ночной прохожий на огонек такси?...
Я пишу. Потому, что невысказанные чувства для меня не существуют, только обретая тяжесть слова, они становятся настоящими. Только, взволновав кого-то искренностью, они получают имя. И я пишу о своих чувствах, эмоциях, переживаниях, мечтах и позволяю им растечься по чужим биографиям.

Прикусив нижнюю губу и поправив волосы, я взволновано начала бегать глазами по комнате – шкаф-сейф-стол-стена-шкаф – в поисках места, куда можно было пришпилить взгляд, чтобы не смотреть на него во время разговора, чтобы не окаменеть от равнодушия в его глазах, чтобы он не заметил пожар в моих. Но взглянув на него, я поняла, что мои опасения беспочвенны – не заметит. В деловом костюме старомодного покроя, с серым налетом дорожной усталости на лице, он сидел напротив, сонно-расслабленный и далекий, словно его на один день вырвали со своего блять-как-все-заебало-мира и посадили в это кресло, в моем кабинете, как издевательство надо мной – смотри, мол, это тот человек, тот, твой, единственный, вот он, на расстоянии вытянутой руки, но тебе никогда не знать этого мужчину – а ты смотри на него еще час-два-три, смотри внимательно, вдыхай его взгляд, лови каждое еле заметное движение, пей его улыбку, ведь потом - вуаля, и он исчезнет, навсегда - это фокус такой, так все задумано… грустно? - ну тогда плач, девочка моя, плач. Он беззаботно сидел напротив, интересно рассказывая о чем-то умном, шутил и улыбался, а я смотрела, и непроизвольно в памяти пальцев всплывали его жесткие волосы, тело еще дышало его прикосновениям, а на шее пульсировала тень губ; я отказывалась верить, что его присутствие в моей жизни временное, что всего этого нет на самом деле, иллюзия, обман, игра воспаленного воображения, черт побери, я отказывалась в это верить, - я летела с высокого дерева, наивно цепляясь за каждую веточку, – может останется, может приедет еще, может позвонит, напишет, может мы будем вместе вопреки всему - в попытке удержаться или хотя бы приостановить падение, но бумс – все ветки сломаны, и я одна - на холодной земле, страшно, больно и неизвестно, смогу ли я встать…
---------------------------------------------------
Было уже темно, когда я вышла с шумного ресторана, одна (он ушел около часа назад) и побрела к метро. То жгучее чувство, которое вызревало во мне на протяжении дня и еще в ресторане подступило скользким комом к горлу, не давая вздохнуть, только сейчас, на сонной зимней улице, в темноте и безысходности, прорвалось слезами. Я рыдала, оставляя в шуме ночного города боль, от которой уже давно отекла душа, свои наивные надежды и мечты, примитивное желание быть любимой и любить. Я шла по уставшей улице, одинокая и пустая, дрожа от отчаянья, постепенно вливаясь в новый день – день без тебя…

Я хочу танцевать с тобой, оторвавшись от пола и от реальности, рассекая сомнения и отчаянье, обретая небо и глубину. Танцевать неистово. Танцевать без света и музыки. Танцевать ни о чем. Танцевать просто так.
Но ты далеко. Тебя нет в моем мире.
А я кружусь. Одна. До умопомрачения. Все быстрее и быстрее. Я ненавижу этот танец. Я не вижу никого. Только мелькающее одиночество. Я кружусь, и мир смотрит на меня. А я устала. Я падаю…
Я хочу танцевать только с тобой.

Легкомыслие! - Милый грех,
Милый спутник и враг мой милый!
Ты в глаза мне вбрызнул смех,
и мазурку мне вбрызнул в жилы.

Научив не хранить кольца,-
с кем бы Жизнь меня ни венчала!
Начинать наугад с конца,
И кончать еще до начала.

Быть как стебель и быть как сталь
в жизни, где мы так мало можем...
- Шоколадом лечить печаль,
И смеяться в лицо прохожим!

Я подарю тебе жизнь.
Крошечное смышленое чудо с голубыми глазами.
Я подарю тебе любовь.
Искренний взгляд и солнечный смех твоего ребенка
Я подарю тебе смысл.
Ты возьмешь на руки свое счастье, и все досели важное покажется таким нелепым.

А ты ведь одинок. Точно так же как и я. В большом городе, в водовороте хочу- надо-должен, в окружении всех этих людей, смеясь и кутя – ты одинок. Время летит, и, прожигая жизнь в очередной бессмысленно пяной компании, ты вдруг осознаешь, что это не твое кино. Больше не твое. Хочется чего-то другого.

Я подарю тебе счастье.
Ты будешь с трепетом ожидать первую улыбку, первые слова, первый шаг, первые достижения так на тебя похожего маленького человечка.
Я подарю…
Жаль, что в Новый Год, ты загадаешь совершенно другие желания.

пульсируя эхом измученных надежд, стекая горячим воском на пол, КРИЧУ... МОЛЮ... ПРОКЛИНАЮ... и... застываю, превращаясь в маленький комочек боли.
гудят виски, остановилось сердце, искусаны губы, а в глазах – свинцовая стена, и нет ни будущего, ни прошлого, только шум неумолимо убегающей жизни, шум... все громче... все невыносимее... закрываю руками уши... включаю музыку на всю громкость... ору..
хочу к тебе, обними меня, скажи, что любишь, что мы будем вместе, всегда-всегда, бля, обмани, в конце-то концов, но не дай сойти с ума... и я усну в твоих объятиях... и эту крошечную вечность сна я буду твоей жизнью, твоей малышкой, твоей единственной, желанной, самой-самой, только твоей...

мне бы протянуть руку
мне бы прикоснуться к губам
мне бы посмотреть в глаза
мне бы ...